Шесть картинок, на которых все отвечают одинаково: как адыгейский язык адаптируют для нейрохирургии
Сорок здоровых носителей адыгейского языка, пятьдесят пять рисунков действий и несколько месяцев кропотливой работы. На выходе — двадцать шесть стимулов, которые лягут в основу клинического инструмента. Лаборатория экспериментальной лингвистики Адыгейского государственного университета вместе с Центром языка и мозга Высшей школы экономики завершила исследовательский этап создания теста для интраоперационного картирования речи.
Речь о процедуре, когда пациент во время нейрохирургической операции находится в сознании. Хирург удаляет опухоль или эпилептический очаг, а лингвист или нейропсихолог в реальном времени проверяет, не задевает ли вмешательство зоны, отвечающие за речь. Если пациент начинает путать слова или запинаться — значит, инструмент хирурга слишком близко подобрался к важной области. Вовремя остановиться — и человек после операции сохранит способность говорить.
Сложность в том, что для каждого языка нужен собственный набор стимулов. Универсальных тестов не существует. Билингвы, владеющие двумя языками, хранят их в мозге частично в общих зонах, частично в специфических. Поэтому проверять нужно каждый язык отдельно. Для русского такой инструмент давно есть, а вот для адыгейского — нет.
«Универсальных тестов для интраоперационного картирования речи не существует. Для каждого языка нужен свой инструмент, и этот проект — важный шаг к персонализированному подходу в нейрохирургии для носителей адыгейского языка», — рассказала научный руководитель исследования, руководитель Лаборатории экспериментальной лингвистики АГУ Сусанна Макерова.
Работа шла по двум направлениям: тест на называние предметов и тест на называние действий. Второй модуль, кстати, стал основой для выпускной квалификационной работы студентки четвёртого курса факультета иностранных языков АГУ Даны Химишевой.
Участниками эксперимента стали сорок человек, и здесь важно уточнить: учитывались все диалектные группы. Адыгейский язык не монолитен, и то, как слово звучит в одном районе, может отличаться от другого. Исследователям нужно было убедиться, что стимулы одинаково понятны всем.
Каждому участнику показывали рисунки с изображением действий. Всего протестировали пятьдесят пять картинок. И вот тут самое интересное. Шесть стимулов показали абсолютную согласованность — все сорок человек дали одинаковый ответ. Это «еплъы» (смотрит), «едэlу» (слушает), «ешъо» (пьёт), «егъалэ» (рисует или пишет), «мэджэгу» (играет) и «щыс» (сидит).
Именно эти шесть слов образуют ядро будущего теста. Они максимально предсказуемы, и риск диагностической ошибки сведён к нулю. Если пациент во время операции не может назвать такую простую картинку — это чёткий сигнал для хирурга.
Ещё двадцать стимулов показали высокую согласованность — от восьмидесяти до девяноста восьми процентов. Среди них «епэмы» (нюхает), «еджэ» (читает), «къэшъо» (танцует), «мачъэ» (бежит). Вместе с первой группой они дают двадцать шесть стимулов — шестьдесят пять процентов от всего набора. Этого достаточно, чтобы рекомендовать их для следующего этапа клинической валидации.
Восемь картинок исследователи забраковали. Слишком большой разброс ответов — люди называли одно и то же изображение по-разному. Для интраоперационного теста это недопустимо: любая неоднозначность может стоить пациенту речевой функции.
Проект реализуется в рамках программы «Приоритет» при поддержке Центра языка и мозга НИУ ВШЭ, которым руководит доктор филологических наук, профессор Ольга Драгая. Следующий этап — клиническая валидация, где тест проверят уже в реальных условиях операционной.
Как пояснили в пресс-службе Адыгейского государственного университета, завершение сбора данных и их анализ — лишь первый шаг на пути к созданию полноценного инструмента. Впереди — работа с пациентами и отработка процедуры в клинической практике.